wetfield (wetfield) wrote,
wetfield
wetfield

Categories:

Николай Петро. "Новгород: вечное послание свободы"

Оригинал взят у philologist в Николай Петро. "Новгород: вечное послание свободы"
Из книги американского исследователя Николая Петро "Взлет демократии. Новгородская модель ускоренных социальных изменений" (Логос, 2004).

С возвышением Московского государства и упадком Новгорода альтернативный путь развития, воплощением которого Новгород когда-то был, стал выглядеть как далекий мираж. Почти все историки XIX в. рассматривали историю Новгорода как рассказ-предостережение о хрупкости свободы. Даже Николай Костомаров, известный историк «северо-русского народоправства», который якобы мог наизусть продекламировать весь новгородский эпос, с огромным сожалением отметил, что превращение России в современное государство потребовало принесения свободы в жертву на алтарь национального единства. Советские историки также, в силу понятных идеологических причин, поддерживали историческую «прогрессивность» централизованной политической власти в Москве, и только начиная с периода перестройки стали высказываться иные точки зрения. Это всеобщее согласие историков делает сохранение образа Новгорода в общественном сознании еще более удивительным.



После падения Новгорода многие крестьяне и торговцы бежали на север, чтобы сохранить по возможности священный образ своего города. Среди путешествовавших на север появились сказания о найденном там рае. Потомки участников этого произошедшего в XV в. исхода поселились на берегах Белого и Баренцева морей и впоследствии стали определять себя как отдельную группу — поморов, причем их отличие основано исключительно на культурной связи со средневековым Новгородом. Поморы считают, что у них иной, нежели у русских, менталитет. Академик Владимир Котляков даже допускал, что, не будь такого жестокого подавления поморов со стороны Москвы, «северяне» могли бы со временем составить четвертую ветвь славянства — наряду с русскими, украинцами и белорусами.

Одно из первых сказаний, появившихся после падения Новгорода, повествует о чудесном исчезновении городского вечевого колокола — символа республики. Колокол отказался подчиниться воле царя Ивана и, вместо того чтобы страдать от молчания, сам разбился на куски на валдайских холмах, когда его везли в Москву. Из его кусков появились знаменитые миниатюрные валдайские колокольчики, судьба которых — странствовать по Руси и звонить, вызывая негодование или успокаивая людей, в ожидании поры, когда наступит свобода и они вернутся в Новгород и воссоединятся. Еще одна версия этого предания: проезжавшие мимо ямщики собрали куски и повесили на свои экипажи, чтобы нести послание свободы, куда бы они ни ехали. Московские летописцы переиначили ее для политических нужд. Их версия гласит, что на каждом экипаже висит по нескольку колокольчиков, что учит единству и тому, что излишняя гордость ведет к падению.

Новгородские эпические сказания, известные как былины, сохранялись в устной традиции, а в XIX в. были собраны этнографами. Повествуя о легендарных фигурах, подобных Садко и Василию Буслаеву, былины воспели богатство и силу Новгорода, его пылкую любовь к свободе и сохранили ее для будущих поколений. Дмитрий Мамин-Сибиряк, популяризатор новгородского фольклора начала XX в., в своих дневниках отмечал, что в значительной степени дух Новгорода сохранился на Урале. Когда современный писатель Дмитрий Балашов впервые столкнулся с новгородскими сказаниями, вдохновившими его на создание исторических романов, он жил в Карелии и никогда не бывал в Новгороде. Историческая достоверность былинных историй, безусловно, не относится делу. Их значение состоит именно в способности передать будущим поколениям конкретную ценностную ориентацию под видом традиции и, если эта традиция не сохранилась, заново изобрести ее как миф. Такие популярные мифы могут возникнуть в любой момент. После крушения монархии, в самый разгар потрясений 1917 г., выбранная в Новгороде городская администрация посчитала необходимым послать городским властям Москвы официальный запрос о судьбе увезенного в 1478 г. вечевого колокола. Если его можно было найти, они настаивали на его немедленном возвращении в Новгород.

К середине XVIII в. национальная литература стала еще одним проводником новгородского мифа. Можно даже сказать, что первые произведения русской литературы Нового времени возникли из спора об отношении к подчинению Новгорода Москве. Первым образцом новой русской литературы обычно считается «Синав и Трувор» А.П. Сумарокова (1750) — история, основанная на новгородском сказании о двух братьях-варягах, которые соперничают в борьбе за руку дочери знатного новгородца Гостомысла. Произведение Сумарокова наполнено горькими намеками на страдания Новгорода от тирании варягов — косвенными ссылками на современную ему монархию. Несколько лет спустя поэт М. Чулков поднял ту же тему, сравнивая древний Новгород с предреволюционным Парижем XVIII в. «Новгород, — говорит он читателю, — в те времена почитался как Париж».

Популярность этой интерпретации вызвала озабоченность императрицы Екатерины II, которая в 1786 г. написала в ответ собственную пьесу с громоздким названием «Историческое представление из жизни Рюрика». В ней Екатерина утверждала, что монархия существовала в Новгороде еще задолго до прибытия варягов, а легендарный бунтарь Вадим Храбрый был на самом деле не новгородцем, а варягом и двоюродным братом Рюрика! Поэтому его бунт был не более чем попыткой захватить трон. Когда эта попытка провалилась, Вадим просит прощения у Рюрика и тот его великодушно одаривает. В ответ на эту пьесу Яков Княжнин, сын новгородского вице-губернатора, пишет свою собственную, «Вадим Новгородский» (1789), опубликованную посмертно. Княжнин изображает Вадима бесстрашным полководцем, который организует восстание против иноземного тирана Рюрика. Называя Вадима «гражданином России», он наделяет его классическими римскими гражданскими доблестями. Приговоренный к смерти, Вадим отказывается отречься от своих идеалов.

Хотя Екатерина приказала сжечь все экземпляры пьесы Княжнина, образ Вадима Храброго сохранился в русской литературе как первый портрет революционера и вдохновлял социалистов, подобных Георгию Плеханову. Почти одновременно Александр Радищев уже дописывает последние строки своего «Путешествия из Петербурга в Москву», в котором он также проедет через Новгород, сравнивая его с Древним Римом и доказывая, что народное вече, а не монархия есть изначальная славянская форма правления. В 1803 г. историк Николай Карамзин публикует книгу «Марфа-посадница, или Покорение Новгорода». Это произведение сочли таким взрывоопасным, что главный цензор империи сначала запретил его. Марфа быстро становится образом женщины-героини, олицетворением свободы в русской литературе и поэзии. В том же десятилетии Василий Жуковский написал поэму о Вадиме, где тот выступает как «гражданин Великого Новгорода», а поэт Иванов популяризирует образ вечевого колокола как символа новгородской свободы. Образ новгородского колокола использовали многие писатели и поэты, он станет ключевым для первого и самого знаменитого российского революционного движения — декабризма.

Декабристы, цвет российской аристократии, объединились в тайные общества, чтобы подготовить переход России от самодержавия к республике. Страстно увлеченные русской историей, они превозносили Новгород, и в их творчестве значительное развитие получила литературно-поэтическая традиция использования новгородских символов в качестве метафоры свободы. На суде Павел Пестель говорит: «Я сравнивал величественную славу Рима во дни Республики с плачевным его уделом под правлением императоров, история Великого Новгорода меня также утвердила в республиканском образе мыслей».

В демократическом наследии древнего Новгорода декабристы видели доказательство неправоты придворных историков, считавших демократию чуждой России. Напротив, Новгород ясно показывал, что Россия имеет такие же, если не более древние, чем в Европе, традиции демократии, поэтому не имеет смысла ждать импорта демократии из-за границы. Увлеченность декабристов Новгородом была так велика, что на собраниях участники призывались к порядку звонком миниатюрного вечевого колокола. Кондратий Рылеев даже написал своему товарищу по тайному обществу Гавриилу Батенькову, что достаточно лишь ударить в колокол и люди сбегутся на народное собрание, как они делали это веками. Впоследствии, в ссылке, Батеньков и Михаил Бестужев дали своим комнатам исторические новгородские названия.

Несмотря на полное поражение декабристов, их идеи вдохновляли все последующие поколения революционеров. Александр Герцен, выдающийся российский политический диссидент XIX в., выразительно описывает их влияние на свое поколение, говоря о революционных стихах Рылеева и Пушкина, которые можно найти в самых отдаленных уголках империи у офицеров, молодых дам, поповских детей — словом, целого поколения, попавшего под влияние этой пылкой пропаганды. Знакомый символ вечевого колокола теперь становится одним из центральных образов в поэзии Аполлона Григорьева, Николая Языкова, Дмитрия Веневитинова и в творчестве самых известных поэтов — Михаила Лермонтова и Александра Пушкина. Хотя Пушкин так и не завершил эпическую поэму о Новгороде, которую собирался написать, его симпатии проявляются в отрывке из классического «Путешествия Евгения Онегина». Когда экипаж Онегина приближается к городу, он представляет себе «тени великанов», бродящие среди руин Новгорода.

Лермонтов обращался к образу Новгорода в нескольких стихотворных произведениях. В «Последнем сыне свободы» (1830) и «Новгороде» (1830) он призывает новгородцев вернуть свое наследие: «...при имени свободы / Трепещет ваше сердце и кипит!/ Есть бедный град, там видели народы / Все то, к чему теперь ваш дух летит». Несколькими годами позже в стихотворении «Волхов» (1832), он с огорчением пишет: «...Пришлец из чуждых стран/С восторгом взирал на сумрачные стены/Через которые столетий перемены/ Безвредно протекли; где вольности одной/Служил тот колокол на башне вечевой/Корот- кий отзвонил ее уничтожение/И столько гордых душ увлек в свое паденье!../Скажи мне, Новгород, ужель их больше нет?/Ужели Волхов твой не Волхов прежних лет?».

Во времена реакционного правления Николая I эти образы все чаще появлялись в политической и революционной прозе. Для Виссариона Белинского, Николая Огарева, Михаила Михайлова, Николая Добролюбова и Глеба Успенского история Новгорода оправдывала требования немедленных политических изменений. В то время как славянофилы, подобные Алексею Хомякову и Юрию Самарину, все еще исповедовали романтический взгляд на Новгород, его ключевые символы уже настолько прочно ассоциировались с республиканством, что любому стороннику монархии становилось трудно их принять. К началу второй половины XIX в. новгородский миф был целиком монополизирован западниками, которые по мере постепенного смещения их собственных идеалов в сторону марксизма стали наполнять его не вполне согласующимся с новгородскими республиканскими и коммерческими ценностями содержанием.

В этом отношении типичен пример Александра Герцена, который презрительно относился к современному ему Новгороду и не слишком хорошо знал и любил его прошлое, но не брезговал пользоваться его образом для призывов к революции. В лондонской эмиграции они с Николаем Огаревым решили публиковать журнал, откликающийся на текущие события и влияющий на революционную мысль. Когда Огарев предложил название «Колокол», Герцен немедленно ухватился за знакомый образ, воскликнув: «Да, Огарев, давай будем издавать журнал, назовем его “Колоколом”. Ударим в вечевой колокол...»

Западников привлекало знание людьми новгородского мифа, а не его центральная идея. Но как бы они ни пытались заменить ее чем-то другим, главные ассоциации не исчезали. Сила, с которой образы вечевого колокола, Марфы-посадницы и Вадима Храброго вызывали в памяти определенные идеи (но не те, которые могли бы понравиться революционерам-марксистам), невольно проявляется в жалобном призыве Георгия Плеханова к интеллигенции отказаться от «воздушных замков феодально-вечевой эпохи». Так, к концу XIX в., если не раньше, конкретные образы из новгородского исторического прошлого становятся ключевыми символами российского политического сознания. В действительности эти образы удивительно немногочисленны: само вече и вечевой колокол, исторические образы Вадима Храброго, купца Садко, Александра Невского и Марфы-посадницы. По прошествии столетий политические и культурные отличительные черты Новгорода стали размытыми. Однако символы и ценности новгородского мифа сохранили удивительное воздействие и даже стали постоянным элементом философии политических реформ и общего наследия русской интеллигенции.



Tags: Историческое, История
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments